Смысл поражения православной монархии

Протоиерей Александр Шаргунов 

14 марта 1613 года Михаил Романов был призван на царство – 400-летие этого исторического события падает на 27 марта 2013 года по новому стилю. Для некоторых историков и журналистов эта знаменательная дата – 400-летие дома Романовых, отмечаемое в нынешнем году, – стала поводом обратиться не только к началу самодержавного правления Романовых, но – и прежде всего – к его концу: в событиях 1917 года им видится некая закономерность, подтверждающая несостоятельность и обреченность самой идеи православной монархии. Так действительно ли неизбежно поражение православной монархии? И было ли «поражение»?

За минуту перед казнью

После всего, что произошло, должны ли мы заключить, что православная монархия в целом потерпела поражение? Да, по отношению к идеалу христианской цивилизации и культуры, которые православная монархия хотела осуществить. Но будем справедливы: это следует измерять только согласно человеческим меркам. Ибо все человеческие дела, и среди них устроение жизни государства и общества на христианских началах, в конечном счете с неизбежностью обречены на поражение. Никогда не существует совершенного успеха в рамках земной истории. В искушении осуществить христианский идеал здесь и сейчас – на земле и во временной истории – всегда присутствует тень Вавилонской башни.

Как если бы судьба человечества могла завершиться на этой отпавшей от Бога земле, как если бы его история могла найти свою цель и свой смысл во временном. Всякий земной град, и даже православная монархия, – непрочное соединение Иерусалима и Вавилона, Града Божия и града зла. Часто соблазняются словами блаженного Августина о «земном граде» и делают из этих слов неправильные выводы. Ясно, что взятый по существу «земной град», временный град, не есть что-то проклятое Богом. Это нормальное место, где живет человек, созданный Богом, благословленным Им: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» (Быт.1:28). Это земля, где мы должны умножать таланты, вверенные нам.

Одно дело создать теоретическую модель общества, где царствуют правда, порядок и мир, заповеданные творению, предназначенные для нашего земного существования, – то, без чего не может обойтись наша временная жизнь. Ничто иное, как православная монархия, не может содействовать созданию и сохранению этих ценностей. Но после этого следует тотчас же добавить, что не сюда должен быть направлен наш духовный взор или, если угодно, идеальный замысел, обозначающий цель, к которой должна устремляться наша деятельность. Если бы такой замысел был действительно осуществим, временная деятельность человека прямо соответствовала бы его возрастанию в вечном. Но вот то, что реально существует: мы имеем не только доброе естество, которое восхотел даровать нам благой Творец, – в истории и в жизни постоянно обнаруживает себя наше падшее естество, ослабленное и искаженное грехом.

Среди как будто самых благоприятных обстоятельств мы видим повсюду неистребимое и многообразное присутствие греха и зла. Только на краткие мгновения траектория человеческой деятельности становится единой с идеальным путем, ведущим к Богу. Человек постоянно уступает своим страстям, и даже во граде справедливости покоряется прежде всего воле власти. Мир, как правило, – торжество силы, а то, что именуется порядком, основано не на согласии и любви, и этот порядок – не более чем «упорядоченный беспорядок». Каждое благо и каждую ценность этой земли, именуются ли они родиной, искусством или наукой, даже если они устремлены к высшей цели, следует воспринимать как промежуточную цель, как ступени восхождения к Богу, как то, через что человек достигает высшего блага.

Увы, в наших руках эти блага, эти ценности нередко разрушаются в самой своей сущности, превращаясь в чудовищные карикатуры. Здесь не следует сразу же говорить о пессимизме историков-атеистов, выносящих приговор всякой политической системе, в особенности православной монархии. Они констатируют повсюду торжество греха, зла, решительно побеждающего силы добра: православная монархия для них в обозреваемом периоде истории, с точки зрения провозглашаемого ею идеала, – только насмешка над ним. Сознавая слепоту этих историков там, где они добросовестно заблуждаются, не видя главной – светлой – стороны жизни, мы, христиане, не можем не признавать их частичной правоты.

В коллективной истории мы находим тот же горький опыт поражения, что и в личной жизни в нравственном плане: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7: 19). То, что было вначале прекрасной мечтой, благородным предприятием, по мере того как теоретический его образ уточнялся, все более вызывало разочарование. Все яснее обнаруживался разрыв между тем, чем люди хотели бы быть, и тем, чем они остаются и фактически становятся. Наступает день, когда это расстояние становится слишком большим, и перед нами разверзается бездна.

Но всякое поражение во временной жизни, каким бы оно ни было, не должно приводить нас в отчаяние, как это бывает с не знающими Бога людьми, когда они видят, что все их возможности исчерпаны. Ибо наша надежда устремляется дальше и выше. Да, все земное приговорено к исчезновению и зло возрастает. Но Бог никогда не обещал нам, что мы будем непременно успешными в земных делах. Вот почему православное богословие – снова и снова будем повторять эту мысль – отвергает как иллюзию надежду тысячелетнего царства, царства праведников со Христом на этой подчинившейся злу и смерти земле и во временной истории.

Скорее мы должны ждать противоположного. Мы знаем, как судит Бог лжепророков, вдохновляемых подобным воображением. «Пусть никто, – говорит блаженный Августин, – не обещает того, чего не обещает Евангелие. Наше Священное Писание не возвещает в веке сем ничего, кроме испытаний и мук, несчастий, страданий и искушений» (Толкование на псалом 39). Но мы узнали, что подлинная история – та, которая имеет смысл, – не завершается в обозримом пространстве времени, ибо «не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр.13: 14).

Икона святых царственных страстотерпцев

 После Первой мировой войны, а также после Второй люди в большинстве своем хотели надеяться, что это страшное явление навсегда уйдет из человеческой истории. Хотя удобная и наивная вера многих в идущий по прямой линии прогресс рассеялась навсегда как иллюзия. Революция 1917 года в России и ее конвульсии – гражданская война, голод, концлагеря, безжалостное уничтожение миллионов людей, а на Западе ни с чем не сравнимый кошмар нацистской Германии, когда великие культурные народы уступили небывалому коллективному безумию, – говорят сами за себя. Мир, который был достигнут, – и чем дальше, тем это становится очевидней – лишь передышка, достигаемая равновесием страха и взаимных угроз атомной или химической смерти, время от времени нависающей над всеми.

И мы помним слово Писания: «Когда будут говорить: “мир и безопасность”, тогда внезапно постигнет их пагуба, и не избегнут» (1 Фес. 5: 3). Где найти ответ в этом идеологическом Вавилоне, который представляет собой сегодняшний мир? После разрушения православной монархии никогда и нигде тирания не была столь жестокой, как в тех странах, где люди верили, что они осуществляют судьбу человечества. Но для нас, христиан, необходимо, прежде всего, задавать себе вопрос: вера, которую мы исповедуем в служении Откровению, – просвещает ли она нас пониманием тайны?

В адрес православных христиан нередко звучат обвинения в апокалиптическом восприятии всего происходящего, в сгущении красок. Но поскольку участие каждого человека в земной истории, по крайней мере, видимое, находит свой конец в час смерти, очень важно для нас не допустить, чтобы искажение христианского идеала в мире не сопровождалось атрофией апокалиптической надежды. Конец света, как обычно это называют, – определение с разным значением. Ибо если верно, что «проходит образ мира сего» (1Кор.7:31), то, как говорят святые отцы, исчезает только его образ, форма, но не сущность. Чудесно преображенный, мир станет новым и лучшим – и это будет последним днем всеобщей истории.

У многих же, увы! даже среди именующих себя христианами, этот день удерживается в сознании как образ катастрофы, исполненный отчаяния и страха. Как если бы этот день Второго пришествия Господа не должен быть для нас всепревосходящей надеждой, как если бы христиане не должны были жить в ожидании победоносного возвращения Христа, «избавляющего нас от грядущего гнева» (1Фес.1:10), как если бы Священное Писание не заканчивалось словами: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр. 22: 20). Но есть у великих катастроф исключительные преимущества, когда кровь невинно убиенных и кровь мучеников вопиет к небу: «Доколе, Владыка Святый и Истинный?» (Откр. 6: 10). И здесь ответ на вопрос о смысле истории.

Смысл истории – глубокое испытание веры. Прогресс в христианстве – не линейный и не горизонтальный, он – вертикальный. Он измеряется вечностью, а не продолжительностью времен. Христианство всегда требует от нас решительного и полного обращения. «Покайтесь!» – первое слово проповеди святого Иоанна Предтечи (Мф.3:2) и Самого Спасителя (Мф.4:17), а также апостола Петра в день Пятидесятницы (Деян.2:38). Это то, что требуется от нас сегодня не только в личном плане, но и в подлинном видении решающих событий истории.

И столь же важно другое ключевое слово, непрестанно звучащее в Евангелии: «Не бойтесь!» – уверенность, что среди самого беспросветного мрака всегда есть решение и что здесь источник ничем не омрачаемой радости. Увы, чаще о христианстве говорят, желая возвеличить или унизить его с точки зрения чисто земной: содействует ли оно внешнему процветанию или, наоборот, ведет к упадку. Чтобы познать подлинную человеческую историю в ее целостности, в ее полноте или хотя бы в какой-то ее период, надо быть Богом – Тем, «Кто был, Кто есть и Кто грядет» (Откр. 1: 4). Или надо быть с Богом, Божественным – тем, кто по дару Христа знает, куда мы идем.

Отрывок из новой книги протоиерея Александра Шаргунова «Царь».

 

Источник: Православие. Ру

27 марта 2013 года